Алексей А. Шепелёв: «Люди на бессознательном уровне чувствуют, что я не такой»


Несколько лет назад мы уже встречались для интервью. Тогда в свет вышла одна из первых книг теперь уже известного российского писателя, лауреата литературной премии «Нонкомформизм» за 2013 год – «Maxximum exxtremum». А я лишь в очередной раз убедилась, что авторы, которые выбирают в качестве творческих тем или образов маргинальные, как правило, люди с прекрасным образованием, широчайшим взглядом на мир. И многим для того, чтобы понять обороты их речи, требуется толковый словарь.

В этот раз Алексей уже столичный… хотя нет – уже постстоличный житель. Он с иронией относится и к премиям, и к критическим отзывам на собственное творчество. В нем, на мой взгляд, вообще, удивительным образом сочетаются и интеллектуальный снобизм, и беззлобное ворчание на все и вся умудренного сельского жителя. И поразительная глубина. И отрешенность от мира. Пожалуй, единственное, что помогает ему крепко держаться и любить реальность – это Аня… Но тут я уже сказала больше, чем нужно. О ней и обо всем, что волнует молодого российского литератора, он рассказал сам.

Москва хорошая? Москва плохая.

«Москва-bad». С этой книгой я рассчитывал уже на более широкую аудиторию, чем, допустим, раньше. Ну, такое себе творческое задание поставил. Но в то же время, может быть, у меня и не получилось до конца его реализовать. Потому что вот издательская ее судьба неоднозначная. Допустим, все московские журналы отказались – сказали, что в Москве такое напечатать нельзя. Как кто-то писал в рецензиях: «Книга Шепелева входит в литературный контекст». Но на самом деле, наверное, не входит она в современный литературный контекст и не по стилистике, и не по тематике. Может быть, я сам какие-то оценки даю, но я тут опять уже привожу мнение критиков и людей из литературного мира, которые в частном порядке мне говорили. Многие говорят, что нет такого уже в Москве, где вы такое нашли? И вообще, куда это годится?

А я просто делал такие репортажи. То, что я видел из окна, то, что я испытал на своей шкуре. Или как в медицине есть такой термин «ин виво», эксперимент на самом себе. Вот то же самое в отношении меня, как художника. Я ничего не придумывал. Некоторые писатели пишут – они как бы высасывают из ноутбука не понять что. А я писал что видел, и меня упрекали в многословии, в фонтанировании всяких вещей и событий, в калейдоскопе. А на самом деле эту избыточность материала сама действительность мне предоставила. Вот так вот, может быть, мне повезло. Или не повезло. Но материала было очень много, и я постарался ничего не упустить, все разложить по полочкам: как есть жизнь в мегаполисе, в столице Москве. И на самом деле получилось, что Москва – bad, то есть плохая, и жить в ней невозможно.

А меня теперь уже ничего в нее не тянет. Я пытаюсь оттуда свалить.

Книга, как артефакт, исчезает.

На самом деле, положение с чтением, а уж тем более с писательством, у нас в стране с каждым годом неуклонно ухудшается. Это на мой субъективный взгляд. Несмотря на то, что объявлен Год литературы, и другие вещи, ситуация очень плачевная. Постоянно идет снижение количества книжных магазинов и упадок книги как артефакта. Вот мои книги, например, в электронном виде в основном продаются. В принципе, никакой разницы нет, сейчас говорят, что электронное чтение занимает уже 18 процентов, а 30 процентов россиян по-прежнему покупает книги в магазинах. Но, тем не менее, если вы пришли в магазин, то мою книжку там не увидишь, может, поэтому и не купишь. А электронные магазины не могут полностью заменить книгу как факт, артефакт. Вот сам запах типографской краски, обложка… Ну, и самой серьезной литературы очень мало издается. Это всем известные вещи. Плюс число новых авторов с начала 2000-х годов, на мой взгляд, и не только на мой, постоянно падает. А в 90-е годы, допустим, когда было издательство Вагриус, то некоторым авторам они сами звонили: «Не хотите ли вы издать там то-то и то-то». И тогда очень много авторов появилось, которые и по сей день главенствуют в литературе. Новые авторы с большим трудом пробиваются – даже чудеса какие-то, если может появиться новый автор и что-то издать.

Я – одинокий волк.

Я делал какие-то усилия, пытался включаться в литературную тусовку. Но, по-моему, люди на каком-то бессознательном уровне чувствуют, что я как-то не такой, и не принимаю до конца их тусовки, поэтому я все эти затеи бросил. И я, опять же, политически совершенно не ангажирован. То есть непонятно, как меня назвать и на какую полку поместить. Ну и плюс эстетически у меня нет каких-то близких авторов и своей тусовки, где можно было бы выступать единым фронтом с критиками, с журналистами, с какой-то поддержкой. Поэтому я такой одинокий волк, да еще и тамбовский, да еще и из деревни какой-то. Может быть, кого-то это раздражает, но я вынужден с этим смиряться, и пытаюсь относиться к этому с иронией.

Кстати и книга, с которой мы начали разговор, называется с полным подзаголовком «Москва-bad, записки столичного дауншифтера». То есть как я, в принципе, был и в Тамбове, и в деревне даже дауншифтером таким, то есть человек, который не принимает карьерный рост и даже социальный прогресс отчасти, так я остался им в Москве. В Москве больше возможностей, но по внутреннему ощущению я понял, что невозможно там чем-то серьезно заниматься, и нужно куда-то уходить. Ну и куда мне уходить? Кроме как в мир художественных образов, хотя и правдивых. По сути, это такие мемуары, по сути, это нон-фикшн (Non-fiction, англ. – документальная литература – прим. автора), но, тем не менее, написанные художественно.

Мир-село, мир-провинция, мир-мегаполис.

К сельским жителям я нормально отношусь. Но в то же время есть какой-то зазор. На взгляд это три таких разных мира. То есть Москва в России… В других странах – там немного по-другому. Допустим, в Европе: там такой мультимир, мультикультурализм, много культурных центров. Там даже в небольшом городке может быть три Университета и так далее. У нас же в Москве все – основняк. Потом есть провинция, где тоже что-то есть. А есть деревни, где вообще все пущено под откос. И эти три мира, на самом деле, они никак не пересекаются между собой. Я вот пытался быть таким радикальным субъектом. Есть такая философская концепция, что такой вот человек, может быть, художник или философ, который может между мирами лавировать, как у Кастанеды был такой ловец снов или такой сталкер, который из одного мира в другой. Но на самом деле я понимаю, что очень жесткие рамки, очень жесткие тиски, они очень фиксированы, и из одного мира в другой очень сложно перейти. И их совместить практически невозможно. В этом трагизм ситуации. Кто-то к одному из этих миров прибился или уехал из деревни в провинцию, или из провинции в Москву, или наоборот, сделал свой выбор однозначный – тот может еще прижиться, но это тоже нужны какие-то особенные качества личности. А вот на мой взгляд, это сделать практически невозможно. И вот, в разных произведениях я пытаюсь все это описать и сравнить. Вот, например, моя повесть «Мир-село и его обитатели». Хотя я с большим пиететом отношусь к сельской жизни, но в то же время там чудовищные недостатки, потому что она уже не совсем сельская, урбанизированная такая полугородская среда, где какие-то элементы из города, причем самые худшие, перенесены в жизнь села, и от этого никуда не денешься. Нет такой классической деревни. Ее уже и в советское время не было – разрушили. И в постсоветское повторилось. И сейчас там вообще не пойми что. Я написал вторую часть этой повести «Мир-село и его обитатели», которая уже даже не повесть, а такое эссе о сельской местности, о ее уходящей культуре, о такой еще, когда я был совсем маленький, о начале 80-х годов и о конце 80-х, и начале 90-х. И там я попытался сделать анализ антропологический и культурологический и даже сравнить между собой сельских жителей и городских – чем они отличаются, и почему так происходит, и все это опять-таки в своем стиле – с иронией и прочими словесными выкрутасами.

Об Анне – жене, музе, спутнице неформатного писателя… и еще немного о Москве.

Сам быт, сама внутренняя сторона, изнанка жизни художника, она, конечно, не привлекательна. Как Михаил где-то говорил, что такое художник, когда он пишет. Он как беременная мать или, там, как какое-то животное мечется. С ним невозможно ни время встречи назначить – он забудет, не придет. Он постоянно раздражительный, больной. Он постоянно не может спать и не может есть. И так далее, и так далее… Все это дорогой ценой дается.

Вот Захар Прилепин, он как-то говорил: «Я вот пишу так: возьму, по строчке напишу, и по мне ползают дети, тут у меня жена что-то нажаривает, и я пишу, меня ничего не раздражает – все прекрасно».

Я вот так не могу. Постоянно все раздражает. И сам становишься раздражительным. И со мной жить невозможно. Я и сам с собой не могу находиться. И другие люди отказываются…

А вот Аня… Да, роман «Москва-bad», он и посвящен, собственно, Ане, моей жене. И своим именем она там названа. И, собственно, в предисловии ей сказано «Спасибо». И это не какие-то пустые слова. И там, если кто будет дальше читать, все описано, как в таких невыносимых условиях можно жить. Там все с юмором преподано, хотя я сам объективно не знаю, как это смотрится. Может быть, то, что там дворник постоянно разговаривает по телефону, это не такая уж большая проблема. Но если внимательно читать, то видно – он круглые сутки разговаривает по телефону! И на своем языке. Круглые сутки какие-то машины под окном, круглые сутки что-то происходит, и никому это не нужно. И жить в таких условиях просто невыносимо. В метро заходишь, и вот как раньше, когда негр заходил в вагон, на него все оборачивались. Сейчас белый человек, европеец, я, например, захожу в метро, и на меня все оборачиваются, потому что там едут одни азиаты. Безо всякого преувеличения. Кто мне говорил, что там такого нет, может быть, они на метро не ездят. А я вот ездил в час пик, и постоянно такая ситуация. Идешь в магазин, спрашиваешь капусту – тебе пробивают кабачки. Или наоборот. И в очереди стоишь с одними азиатами. В Тамбове это никак понять нельзя. Когда я нахожусь в Тамбове, я просто недоумеваю, потому что здесь вообще этих гастарбайтеров нет, ничего этого нет. Этого давления, когда идешь по Набережной, ловишь себя на мысли, что люди разговаривают по-русски, и чувствуешь себя неловко, что ты подслушиваешь их разговор. А там наоборот – ты находишься в абсолютно чуждой языковой среде. Абсолютно все чуждо, как будто ты живешь в каком-то Бишкеке или еще где-то. Вот отсюда и получилось такое название «Москва-бэд»… или Москвабад.

На самом деле, я только тем и занимаюсь, что выживаю и ищу какое-то место, где можно хоть как-то жить. Но, оказывается, что везде неприемлемо. Я стремился в Москву. Вот, думал, хорошо в Москве, а оказалось… хотя еще несколько лет до этого там было приемлемо жить. А мне как раз не повезло. Или повезло, раз я из-за этого смог книгу написать. Но оказалось, что все как-то очень жестко, неприемлемо… Может быть, все когда-то изменится к лучшему.

И о Тамбове.

В Тамбове меня знает очень широкий круг. Тут, наверное, каждая собака меня знает. Невозможно выйти на улицу. Я, собственно, на нее и не выхожу. Про Тамбов я всегда упоминаю, так или иначе. И даже в «Москва-bad», там сравниваются Тамбов и Москва постоянно. Но, я, наверное, мало путешествую, и мало где бывал. А вот в Тамбове иногда бываю. И сравнение, оно отчасти идет в пользу Тамбова. А отчасти не в пользу. Тамбов, допустим, преобразился. И раньше на каждом шагу были эти рыгаловки, тошниловки, как их называли, рюмочные такие. Вот куда ни плюнь, упрешься в эту рыгаловку. Теперь же, наоборот, невозможно сделать такой кадр, чтобы в него не попали цветочки или сияющие купола с крестами. Конечно, возрождение православия – это прекрасно. Но эстетически эта колокольня с этой макушкой, которая напоминает елочную игрушку – это чуть-чуть перебор. Я видел в музее фотографию, как колокольня была раньше сделана. Там не было такой макушки. Все купола уж настолько золотятся. Храм Василия Блаженного такой. Тоже он очень уж постмодернистски выглядит, издалека он выглядит как Тадж Махал какой-то. И ночью там светятся кресты и еще что-то вроде гирлянды, и он вообще выглядит как какие-то новогодние игрушки. Все эти розовые светящиеся кресты. В Рио-де-Жанейро, наверное, такие кресты, больше я такие нигде не видел. Все это несколько сомнительно. Или вот набережная, прекрасная набережная. Там все гуляют, там можно подслушать русские разговоры. Но в то же время там стоят вот эти скульптуры. Вроде бы прекрасные скульптуры. Но тамбовские скульпторы, мягко говоря, не выдерживают пропорции стиля. Даже Петр и Февронья: руки как-то вот сбоку приделаны к некому тулову цилиндрической формы. Или там группа ежей стоит. Там какие-то лысые корявые ежи, которые держат в руках что-то, якобы покрашено в ягоду какую-то землянику. Но это не ягода, не земляника, и рук у него нет, и весь еж там скукоженный, и детей страшно к ним подводить. И такие вещи, что здесь есть теперь Макдональдс, например. Вроде тоже прекрасно. Есть торговые центры – вроде тоже прекрасно. Строятся и строятся теперь торговые центры. На месте всех рыгаловок. Уже даже кафе «Спорт» закрылось. Ни одной рыгаловки не осталось. Кругом какие-то салоны, машины, телефоны и так далее. Для меня это – будто меня заморозили двадцать лет назад, как в фантастических фильмах, а теперь разморозили и я очутился в таком Тамбове, который совершенно для меня чужд и странен. В том числе и люди. Вот очень много молодежи. Все ездят на велосипедах. Очень много машин. Каждый подросток, который еще из-за баранки еле торчит, сразу берет кредит, покупает на него джип и начинает на нем наяривать. А джип покупается такой величины, чтобы мало не показалось. Вот это – общество потребления.

Вот 90-е годы – это уже история. А я, все-таки, человек оттуда. Могут сказать: вот, лихие. А что там лихие? Обычные были годы, вполне нормальные. А сейчас это soft – такая, цивилизация. Все очень стерильно. Кругом какие-то планшеты, все в них тыкаются, социальные сети. Я противник всего этого. Кругом эти центры, гипермаркеты, супермаркеты. Кругом идут дебильные фильмы. Вот, кстати, недавно вышел фильм про святителя Луку. Где вот его показать, как не в Тамбове. Не показали. Здесь вот идет три фильма, в трех кинотеатрах одних и тех же. Наверное, пленками просто меняются. Ну, есть еще колесо обозрения. Но это все для детей и на очень невзыскательную публику развлечения. А должно же быть и что-то другое…

О поиске Бога.

Во всех романах я к этому подводил. А уже теперь, в «Москвабэде», это выражено уже эксплицитно, хотя и не навязчиво. Я повторяю: я не сторонник такой литературы, где на каждой странице золотая рамка и икона. Это поиски, которые из обыденной жизни происходят. Из экзистенциальных, как умно говорят, проблем. Жизнь вынуждает искать это смысл. И само творчество есть не что иное, как поиски Бога. Вот как сейчас должна выйти рецензия, она еще не вышла, но я видел текст, она называется «Москва, на которую смотрит Бог». То есть человек, который писал рецензию, правильно понял, что Бог – главное. А не что другое там. Ладно, все эти гастрбайтеры и социальные проблемы, которые там описаны. Они писаны и переписаны, про них всегда писали. Но на самом деле сейчас идет такой шифт: парадигмшифт, дауншифт – как айсберг куда-то уползает. У меня такое ощущение. В Москве оно наиболее выражено. Потому что там плотность населения такая. Все это очень тесно, много людей, и невозможно от этого как-то абстрагироваться. Допустим, в Тамбове или в деревне еще хоть как-то. И, на самом деле, что-то не то с головой. Или с душой. Что такое дух – не совсем понятно. В переводе с греческого – это разум и, в то же время, дух – это не совсем душа. Не животная природа, а что-то связанное с разумом. С огнем. И я пытался вот так, не очень ловко, говорить о православии. И именно этот огонь – он угасает за счет всего вот этого наступающего мира супермаркета тотального, тотального Макдональдса и тотального мегаполиса. Ведь все равно цивилизация стремится именно к форме мегаполиса. Даже в деревне ставят ларек, вокруг него сразу второй ларек пристраивается, третий, потом павильон, все это все равно стремится к супермаркету. И человек в городе, допустим, вообще ничего не может сделать. Я вот приезжаю в город. И я могу только в магазин пойти и что-то купить. Или не купить. Если я заработал деньги, я могу или что-то купить, или на карусели покататься. Я не могу взять и сделать себе табурет. Не могу сам себе посадить помидор под окном балкона. Или не могу поймать рыбу, потому что эта речка вся загаженная, она не понять где находится, и на ее берегу строят очередной торговый центр.

Фото: dombulgakova.ru


Комментарии ( 0 )

Top